Как оно после 40

Собрал в кучу все отрывки видео что наснимали за почти два года

17 декабря. День, когда Земля остановилась

-----------------

История глазами жены... Я описываю всё так, как это было для меня — через ожидание, звонки, новости от врачей и первые часы неизвестности

-----------------------

17 декабря. День начинался так спокойно, что я бы никогда не поверила, чем он закончится.

Мы созвонились — Сергей был в Вирджинии, Питерсбург. День хороший, погода как подарок: +15, солнце.

Он встал на трак-стоп, груза обратно не было, и он решил просто устроить себе маленький «вечер для души».

Раз расчехлил велосипед — значит настроение отличное.
 

И поехал в Walmart: купить что-то к фильму, пожевать и спокойно провести вечер.

Всего 10 км, на велосипеде минут 20. Казалось — обычная мелочь.

Но именно в этот момент жизнь уже разворачивалась совсем в другую сторону…

У меня было около 8 вечера, у него — 7.
Я легла поспать перед работой.

Звоню Сергею — нет ответа.
Второй звонок — снова тишина.

Открываю локатор на айфоне…
И вижу точку.

Больница.

Но я себя успокоила.
Прямо напротив больницы был Walmart, а GPS иногда чудит так, что кажется, будто он вообще плывёт по реке.

Я подумала: “Ну конечно, в магазине, сейчас выйдет и перезвонит.”

Подождала 20 минут. Звоню снова…
И снова тишина.

Открываю локатор.

Он всё ещё в больнице.

А за 20 минут можно уже купить всё, что угодно — и уехать.

И тут у меня внутри будто щёлкнуло.
Я начала звонить снова и снова.

Шестой… седьмой… восьмой…
Никто не берёт трубку.

И когда он перезвонил — я услышала его голос.
Он был… как будто спутанный.

Сергей сказал:
«Случилось что-то нехорошее… но руки и ноги целы, голова на месте».

Мне в тот момент показалось: значит, не самое страшное.
Ну упал… ударился… что-то случилось, но не катастрофа.

А потом трубку взяла медсестра и сказала:
“Произошёл инцидент. Он в больнице. Я сейчас пришлю адрес.”

Я сидела за 2000 миль от него.
Это не «я сейчас приеду».
Это даже не «через час буду».

Мне сказали: “перезвоним позже”.
Я ждала.

Через 10 минут открываю локатор…
И вижу, что Сергей уже в другой больнице.

В Ричмонде. В столице Вирджинии.
И это 60 км от той больницы, где он был раньше.

А он оказался там буквально через 10 минут.

И у меня в голове впервые возникла мысль, от которой холодеет:
“Его перевозили вертолётом?”

Если травма не серьёзная — зачем такая срочность?
Почему Critical Care Hospital?
 

Сон как рукой сняло.
Я просто сидела и ждала звонка, который не хотела услышать… и ждала одновременно.

Полвторого ночи.
Звонок.

Доктор представился: Critical Care Hospital

И дальше я услышала то, что до сих пор звучит у меня в голове:

“Операция прошла. Он стабилен. Но повреждения очень серьёзные.”

Сергей был найден на обочине.
Перелом таза по типу “открытая книга”. Брюшное кровотечение.

Хирурги собрали таз — винты, пластины, повреждённые связки.
Это останется с ним навсегда.

Живот открыли.
И после первой операции его даже не закрыли сразу.

Мне задают вопросы про повторную операцию, переливание крови…
А я не понимаю, какие вопросы задавать и на какие отвечать.

Я только держусь за одну мысль:
он жив.

И потом врач говорит:
“Он под седацией, интубирован… но вы можете сказать ему что-то. Он реагирует.”

Я говорю в телефон:
как сильно люблю его, что он должен держаться, что я скоро приеду.

А врач сказал:
Он повернул взгляд к телефону. Осознанно.

И это стало моей первой надеждой.

Какой ужас… Держитесь! Сергею здоровья!

Утро 18 декабря.
Я уже не могла сидеть дома. Мне нужно было к нему. Срочно.

Но сначала — собаки. Через неделю Рождество, всё занято. Зоогостиницы забиты под завязку: люди массово оставляют питомцев на праздники.

Звоню в первую — нет мест.
Во вторую — нет.
В третью — тоже.
Четвёртая — мимо.

Пятая отвечает:
— Места есть, но не берём некастрированных кобелей.

Я уже была на грани. Объяснила ситуацию и попросила по-человечески. И мне повезло: человек оказался человечным. 
— Ладно. Привозите.

Мы быстро пакуемся, едем 110 км в зоогостиницу.
Оставляю собак.
Еду обратно.
И сразу покупаю билет в Ричмонд.

Можно было лететь проще, с меньшим количеством пересадок… но позже.
А мне нужно было как можно быстрее.
В итоге самый быстрый маршрут оказался таким:
Галифакс → Калгари → Атланта → Ричмонд.

Дальше началась странная история с временем.
Ты летишь вперёд — потом назад.
Часовые пояса туда-сюда, часы перестают быть опорой.
Тело вообще не понимает: сейчас ночь или день, ты спала или нет.
Остаётся только одна мысль: “Мне надо к нему.”

И всё это время я писала Сергею сообщения.
Записывала кружочки.
Рассказывала ему, как добираюсь:
«Я уже в аэропорту»,
«Я лечу»,
«Я скоро буду рядом».
Наивно верю, что он уже в сознании.
Или что он вот-вот очнётся после операции — и увидит, что я уже лечу к нему.
Что он посмотрит мои кружочки и поймёт: я рядом, я иду.

Я тогда ещё не знала, что он под седацией, на ИВЛ…
И что впереди будет не одна операция.
И что мои кружочки он увидит не “сейчас”, а только через время.

Весь путь занял примерно 20 часов.
И когда я наконец приехала в больницу — это было уже не «просто добраться».
Это было — зайти туда, где решается, будет ли человек жить и каким он выйдет из этого.

19 декабря. VCU Critical Care Hospital. 9 этаж  - Trauma and Surgery ICU. Реанимация.
Меня пустили без проблем.
Я захожу в палату.
А там ... пусто.

И у меня в голове моментально:
“Всё. Сейчас скажут самое страшное.”

Заходит доктор.
И говорит:
“Здравствуйте. Вы жена? Присаживайтесь.”

У меня в глазах темнеет.
Я уже не слышу ничего.

А он:
“Нет-нет, всё не так… вы же с дороги и, наверное, очень устали. Сергей на МРТ. Его сейчас привезут.”

И только тогда я снова начала дышать.

Пока Сергей был на МРТ, доктор начал говорить о травмах.

Я сидела и слушала, как будто мне читают чужую медицинскую карту.
И только через секунду до меня дошло: это не карта. Это он.

Доктор перечислял травмы, и я слышала только главное: кровоизлияние в голове, перелом основания черепа, тяжёлый перелом таза, разрывы и повреждения внутри живота, тяжёлая травма почки, задета печень, плюс рёбра.
И вдобавок - рваные раны по всему телу, ушитая голова, ссадины, “road rash”.
Тело как будто прошло по асфальту.

Но есть и хорошие новости — две тяжёлые операции уже позади.
Живот закрыли: ничего не удаляли, все органы сохранены, и по прогнозу врача всё должно восстановиться.
Таз собрали и стабилизировали, он теперь зафиксирован и держится правильно.

Теперь решался вопрос с шеей.
И именно поэтому МРТ — чтобы понять, какая операция нужна и что будет дальше.

И вот тогда я окончательно поняла: это не “инцидент”. Это не “упал с велосипеда”. Это не «со мной случилось что-то нехорошее». Это катастрофа.

И в этот момент все слова в голове закончились.
Осталась одна мысль: главное, чтобы он выжил. Просто выжил.

 omgfnjke, Спасибо! На самом деле поддержка друзей и родственников способна на чудо.

Читаю и сердце бьётся сильнее.... Сил вам с Сергеем-пусть все будет хорошо!!!

 doBRO-11, спасибо большое! У меня нет выбора, путь только один. 

Моя жена Инна проявила себя в этом кошмаре как очень сильный боец. Пристроить собак в гостиницу, добраться до меня, и при этом не сойти с ума. очень сильная женщина и верный Друг! Не отходила от моей кровати пока я был без сознания. Разговаривала со мной и вообще подарила мне много сил.

А дальше — тишина.
Только ожидание. Короткое, но бесконечное по ощущениям… минут двадцать.

Потом его привезли в палату. Я подняла глаза… и у меня внутри всё оборвалось.

Он лежал на кровати под трубками. Голова в ссадинах, небольшой отёк, страшные швы… всё зашито, перешито.
Лицо в ссадинах. Руки тоже. Тогда он был накрыт простынёй, и я даже не видела полностью, что с телом. Но и этого было достаточно, чтобы понять: мы в другой реальности.

Я приехала примерно к трём часам. И дальше начался круговорот врачей.

Врачи… они правда приходили кучками, как команды. Каждый за своё. И никто не был равнодушным.  Наоборот — было ощущение, что они держат нас двоих: и Сергея, и меня.

Сначала общий хирург — рассказал об общем состоянии.
Потом — урологи. Они успокоили меня: почка выглядела страшно на старте, но её ушили, ничего не “течёт”, всё должно зажить, дальше просто наблюдение и анализы.

Потом — ортопеды. Они объяснили, как собирали таз, как всё зафиксировано. И что у него ещё есть повреждения колена — поэтому нога в жёсткой шине, чтобы колено не сгибалось.

Потом пришла медсестра-координатор: расспросила, каким он был “до”.
Потом фармацевт — про аллергии и лекарства.
Потом пульмонолог — проверила лёгкие, поправила трубку.

И я поняла: в реанимации ты никогда не остаёшься одна. В палате всегда кто-то есть. Бесконечный круговорот людей, которые делают всё, чтобы он выжил.

А я просто сидела рядом, держала его за руку и разговаривала с ним. Потому что это было единственное, что я могла делать прямо сейчас.

Врачи прямо говорили: “Говорите. Мы до конца не знаем, слышит ли он и понимает, но вы говорите.”

И я говорила. Постоянно.

Рассказывала ему, как долетела. Что у меня на работе. Что нового у родственников. Любую ерунду — лишь бы он слышал мой голос и не был один в этом аду.

Каждый раз, когда его увозили из палаты на очередной скан, я наклонялась к нему и объясняла: куда его везут, что будут делать, и что я буду ждать его здесь. Чтобы он не “исчезал” в неизвестность. Чтобы он, даже если не понимает — чувствовал, что он не один.

И в какой-то момент я поняла, что я там держусь не одна. Потому что рядом была ещё одна сила — реанимационные медсёстры. Я раньше не осознавала, что такое “уход 24/7”. Они были постоянно рядом, постоянно проверяли, поправляли, контролировали.

И даже два раза в день чистили ему зубы специальным прибором. Звучит как мелочь… но в реанимации именно из таких мелочей и состоит жизнь человека.

Он был под седацией. Но каждые два часа дозу уменьшали, чтобы проверить простые команды:
«открой глаза», «сожми руку», «пошевели пальцами ног».

И он реагировал. Глаза ещё не фокусировались как надо, но он сжимал руку. Он шевелил ногами. И вот в такие моменты ты цепляешься не за большие обещания. А за маленькие движения.
 

Потом медсестра сказала:
— Вы издалека, вам негде жить… у нас есть гостиница для родственников пациентов. Мы сейчас всё оформим, вам ничего не нужно делать.

Гостиница была рядом — метров 500. Комната, душ. 15 долларов в сутки. Потом я вообще узнала, что это благотворительная история, и можно было не платить.

Вообще в этой гостинице я прожила всего три ночи. Потому что в реанимации можно находиться 24/7 — меня никто не выгонял. Наоборот, медсёстры говорили, что хорошо, что я рядом… и стелили мне в кресле, чтобы я могла хоть чуть-чуть поспать.

Но в первую ночь я всё-таки решила уйти спать в гостиницу. Сергей был под седацией, на ИВЛ, а я не спала уже больше двух суток. Мне нужно было хотя бы просто упасть.

Я пришла. Первый раз за эти дни нормально помылась. Легла.И уснула так крепко, как будто выключили меня.

И тут звонок. Нейрохирурги.

Они получили снимки. И сказали, что завтра будет операция на шее.

А дальше они начали говорить то, что обязаны говорить. То, от чего внутри всё превращается в лёд.

Они перечисляли самые тяжёлые риски.
Смерть.
Паралич.
Потеря функций.
То, что ты не хочешь слышать никогда — особенно ночью, в одиночестве, в номере гостиницы.

И при этом выбора нет.

Потому что без операции — это почти гарантированно паралич.
И риск смерти от любого движения головой.

И вот это ощущение… когда ты понимаешь, что решение уже принято не тобой - это разрывает.

Я дала согласие. Положила трубку. И снова заплакала.

Операция была назначена на утро.

Я закрыла глаза… и провалилась не в сон, а куда-то в яму.

А ночью я проснулась в холодном поту с мыслью: какой же кошмар мне приснился…

Но через секунду поняла: это не сон. Это моя реальность. Гостиничный номер при больнице. И Сергея завтра повезут на операцию.

Уже не смогла уснуть. Утром собралась — и пошла обратно в больницу.

В палате уже был анестезиолог — Сергея готовили к операции.

И снова — разговор, который ломает тебя изнутри. Опять риски. Опять возможные исходы. Но этот врач был какой-то очень… человечный. Спокойный, тёплый, уверенный. Он объяснял, что будет происходить, как всё устроено, что они сделают всё возможное. И в какой-то момент я поймала себя на том, что держусь за его голос, как за опору.

Сергея увезли. И вот тогда я впервые позвонила родителям.

Мы с мамой на связи почти каждый день, и дальше скрывать уже не было смысла. Но я до последнего тянула… потому что не хотела говорить, пока не появится хоть какая-то определённость. Пока я сама не пойму: что дальше, что с ним, какие шансы.

Мы всегда разговариваем по видеосвязи. И я просто сказала: у нас беда.

Я думала, что сейчас мне скажут привычное: “держись, всё будет хорошо”.

Но моя мама — человек-кремень — начала плакать. Потом заплакал папа.Потом я.

Разговор длился, время шло. Три часа… три с половиной… четыре…

Его всё ещё не было.

И только через четыре с половиной часа его привезли обратно и сказали: операция прошла хорошо. Они соединили первые три позвонка — C1–C3. Теперь это единая конструкция. Пластины. Винты. Навсегда.

Он снова был под седацией. Глубокой. Но дальше начиналось самое важное: проверить, что после операции с головой и нервами всё в порядке.

Я ждала, как ждут приговор.

Прошло время… И потом он открыл глаза. Сжал руку. Пошевелил ногами.

И это было как будто мне вернули воздух. Не счастье. Не облегчение.Но надежду — точно.


Дальше потянулись дни.

20-е — суббота.
21-е — воскресенье.
Рутинные процедуры, бесконечные проверки, сканы, анализы.

Врачи приходят, осматривают, говорят, что всё выглядит хорошо. Швы выглядят хорошо. Таз держится. Шея выглядит стабильно.

А я всё это время сидела рядом и держала его за руку.

Потом в понедельник ему подключили питание через нос. Зонд — прямо в желудок. Перед этим пришла нутрициолог. Расспрашивала про вкусы, привычки, аллергии. Подобрала питание — как у космонавта: жидкое, перемешанное, напрямую.

В это же время мне сказали ещё одну вещь: у Сергея началась пневмония. Пока он лежал на аппарате ИВЛ, лёгкие не выдержали. Взяли посевы. Назначили антибиотики.

И я увидела, как это происходит в реанимации: прямо в палату заезжает передвижной рентген, делают снимки на месте. Пульмонолог почти всегда рядом, постоянно проверяет показатели, забегает, отслеживает.

Всё это время Сергей оставался под седацией. Потому что пока трубка во рту — человек будет пытаться её вырвать. Это инстинкт.

Я всё время спрашивала: когда снимут трубку? когда он будет дышать сам? когда он проснётся?

И медсестра сказала мне ночью: в ночь с понедельника на вторник должны попробовать снять.

Я снова ушла в гостиницу только на пару часов. И в пять утра прибежала обратно.

Медсестра сказала: — Мы уже пытались… но он разнервничался, начал плохо дышать, и мы снова его интубировали.
Хорошо, что вы пришли. Повторная попытка будет сегодня, скорее всего, к обеду.

Я просто кивнула. Потому что в тот момент я уже жила в режиме “ждать и держаться”.

В 8 утра — обход. Проверки. Анализы. Сканирования. А в 12 снова пришли врачи.

В палате собралось человек восемь: медсёстры, пульмонолог, врачи — все наготове. Пульмонолог посмотрела на меня и сказала примерно так: — Я не уверена, понимает ли он сейчас английский. Я буду говорить вам, что сказать ему.

И она сказала мне фразы — что говорить, как говорить. На счёт три он должен был глубоко выдохнуть. Потом кашлять. Потом не паниковать. Просто дышать.

И мы начали.

Я держала Сергея за руку и говорила ему всё, что нужно: “кашляй… спокойно… дыши… я рядом…”

Трубку вытаскивают — он кашляет, это тяжело. Но он слышит мой голос. И  успакаивается... Он не сорвался. Не начал паниковать. Не “убежал” в страх.

Он начал дышать ровно.

Врачи переглянулись. Кто-то улыбнулся. И я впервые почувствовала, что мы действительно выбираемся.

Ему поставили кислород в нос. Показатели — хорошие. Все выдохнули.

И вот тогда наступил момент, который я ждала больше всего: его начали выводить из седации.

Я думала, что после реанимации всё будет как в кино. Что человек открывает глаза. Узнаёт. Говорит “привет”. И ты наконец выдыхаешь.

Нет.

Это не кино.
И не “тяжело”.
Это ад.

Сергея держали под медикаментозной седацией пять дней. И когда ему сняли трубку и он начал дышать сам — я радовалась так, будто мы победили.

Но победа оказалась только началом.

Сначала я радовалась каждой мелочи: он приоткрыл глаза. Он шевельнул пальцами. Он будто бы “возвращается”.

Но взгляд не фокусировался. Он не понимал, где он. Не понимал, что с ним. Он был будто за стеклом.

Я ждала. Я слушала его дыхание. Я ловила любое движение, как сигнал: живой, здесь.

И в какой-то момент я спросила: — Ты меня слышишь?

Он лежал с закрытыми глазами. И очень-очень тихо, хрипло — так, что мне пришлось наклониться ухом — сказал:
— Да.

У меня в груди будто вспыхнул свет.
Он слышит.
Он отвечает.
Он со мной.

А потом я задала второй вопрос. Самый простой. Самый обычный:

— Тебе где-то больно?

И он сказал:
— Везде.

И вот после этого… всё сорвалось вниз.

Он начал говорить. Хрипло. Тихо. Упрямо. И каждая фраза была как удар.

“Отключи меня.”
“Отпусти меня.”
“Дай мне уйти.”
“Мне очень больно.”
“Не плачь.”

Я пыталась держаться.
Я говорила: “Я здесь. Я рядом. Всё будет.”
Но он снова и снова:

“Отключи меня…”

Это невозможно слушать. Потому что ты понимаешь: перед тобой живой человек. Твой человек. И он просит тебя о самом страшном.

Я плакала без остановки. Не красивыми слезами. А так, как плачут, когда внутри всё ломается.

Медсёстры подходили, успокаивали меня:
— Он может говорить что угодно. Это наркоз. Это пройдёт.

Но это не помогало.

Потому что он продолжал.
И продолжал.
И продолжал.

Как будто его сознание вытащили из темноты слишком резко, а боль осталась внутри — и он не мог её выдержать.

Я сидела рядом и понимала только одно:
это не “он проснулся”.
Это не “он приходит в себя”.

Это битва.
И мы в самом её центре.

А самое страшное — это длилось не пять минут. Это тянулось часами.

И среди ада — вдруг быт.
Он начал приходить в себя и попросил пить.
Ему нельзя было нормально, поэтому я просто смачивала ему губы водой — аккуратно, по капле.

Он снова попросил. Я дала воды.

А потом он вдруг сказал:

— Нет… хочу Кока-Колу.

И вот тогда у меня внутри щёлкнуло.
Потому что это уже был он.
Тот Сергей, которого я знаю.

И я впервые за долгое время подумала: значит, мозг работает. Значит, он возвращается.


Потом наступила ночь.

Я не спала уже вечность. И в какой-то момент меня просто вырубило в кресле.

Просыпаюсь от того, что он лежит и разговаривает со мной. Уже почти “по-взрослому”, почти здраво. Тихо. С паузами. Осмысленно.

И говорит:

— Знаешь… я подумал… тебе надо найти другого…

Я сначала даже не поняла, что он сказал. Как будто мозг отказался это принимать.

Я попыталась пошутить сквозь ужас:
— Хрен тебе. Ты от меня так просто не отделаешься.

А он продолжает. Спокойно, упрямо:

— Я уже списанный материал. Тебе лучше без меня. Оставь меня. Уезжай.

И вот это было страшно. Не крики, не паника...

А то, что он сказал это так, будто всё уже решил. Будто он правда считает себя потерянным.

Я сидела рядом, держала его руку и понимала одно:
нет. Мы отсюда выйдем. Вместе.


Потом он начал требовать.

— Почему я привязан?
— Отвяжи мне руки.

Ему действительно привязали руки мягкими фиксаторами. Не потому что “жестоко”. А потому что он мог вырвать всё:
трубку питания, катетеры, иглы.

К этому моменту ему уже дали хорошие обезболивающие. И он говорил:

— У меня ничего не болит. Давай уйдём отсюда. Подними меня. Посади меня. Поехали домой.

Жаловался на врачей:
— Ты даже не представляешь, что они со мной делали.

И вдруг он начал вспоминать то, что потом вообще не будет помнить.

Он говорил, что по дороге с места аварии ему делали массаж сердца.
Что это было адски больно.
Что его кололи.
Что заставляли звонить мне.

И я поняла, что тот его звонок “случилось что-то нехорошее”…
это было не “он пришёл в себя”.
Это было на адреналине, на лекарствах, на каком-то человеческом ресурсе, который невозможно объяснить.

И так — часами. Без остановки.

Ночь.
Я не сплю. Он не спит. Ему говорят, что нужно поспать — но он не может.

Так продолжалось почти сутки. 

От моих слёз — до его требований.

А потом стало чуть легче.
Сознание начало возвращаться.
Он уже узнавал меня, отвечал более понятно, реагировал спокойнее.

Я начала объяснять ему, что случилось.
Он слушал и не мог поверить.

Он вообще ничего не помнил.

И когда я сказала, что его сбила машина…
он искренне удивился.

Как будто это случилось не с ним.

Но это случилось...

Инна, Сергей, ребята, восстанавливайтесь, засылаю мощные поддерживащие флюиды обоим!!

Хорошо бы от вас получить какой-нибудь адрес(кошелёк) в usdt для оказания хоть какой-нибудь посильной помощи.

Инна, ещё так талантливо блин и красочно пишешь про эти ужасы...Брррр

А как со страховкой? Она покроет это всё?

Возможно, денежная помощь действительно очень не помешает.

indigo197 @ 17.01.26 

Инна, Сергей, ребята, восстанавливайтесь, засылаю мощные поддерживащие флюиды обоим!!

Хорошо бы от вас получить какой-нибудь адрес(кошелёк) в usdt для оказания хоть какой-нибудь посильной помощи.

Инна, ещё так талантливо блин и красочно пишешь про эти ужасы...Брррр

Спасибо огромное за слова поддержки и конечно готовность помочь. 

К счастью финансовая помощь нам пока не требуется. Но мы бесконечно ценим ваше предложение!

StratoLifter @ 17.01.26 

А как со страховкой? Она покроет это всё?

Возможно, денежная помощь действительно очень не помешает.

Время сюрпризов.

как оказалось страховки то и нет. Инна позже напишет подробно про финансовую сторону. Пока скажу что в долги нас не загоняют.

Если ты ещё живой на этом белом свете, значит ты здесь кому-то ещё очень нужен.

Luchik @ 20.01.26 

Если ты ещё живой на этом белом свете, значит ты здесь кому-то ещё очень нужен.

Да , игра еще не окончена и на столе есть фишки.

Но иногда важно это услышать как раз от других.

Спасибо!

Почти сразу после того, как он пришел в созаниние, начались галлюцинации.

Это было самое странное состояние. Он был в сознании. Он понимал, где находится. Но одновременно видел ещё что-то — как будто поверх реальности наложили другую картинку.

Он смотрел на меня и спрашивал:

— Почему у тебя лицо чёрное? Почему всё в копоти?

И пытался это тереть. Искренне и серьёзно.
Он правда не понимал, что это только в его голове.

Иногда он думал, что мы вообще не в палате. А на парковке. В больнице.

Потом он смотрел на стену и спрашивал:

— Зачем они проецируют горы? Зачем это делают?

А никаких гор, конечно, не было.

И в какой-то момент он просто попросил меня:

— Называй, что здесь есть в комнате. Чтобы я понимал, что настоящее, а что мне кажется.

И я называла.
Потому что я поняла: в эти два дня я была его ориентиром. Его “реальностью”.

Так продолжалось двое суток.

Когда наконец ушли галлюцинации, вернулась ясность сознания. И вместе с ней вернулось самое важное — желание жить нормально. Не “как пациент”, а как человек. И первая цель была очень простая:
убрать всё, что делает жизнь в больнице максимально неприятной.

Питание через зонд.
Лишние трубки.
Любые штуки, которые постоянно напоминают: “ты беспомощный”.

Чтобы снять зонд, нужно было начать нормально питаться. Регулярно. По-честному. Но оказалось, что после реанимации “нормально есть” — это вообще отдельная наука. 

Еда из больницы Сергею не лезла.
Не потому что каприз.
А потому что организм был как будто не готов.

Более-менее заходили йогурты.
Ужасные, сладкие, странные — но хоть что-то.

Фрукты тоже были — часто недозрелые.
Но он всё равно старался.

И самое неожиданное: жевать было тяжело. Как будто челюсти за эти дни “отвыкли” работать. Один кусочек — и уже всё, силы закончились. А ощущение такое, будто жуёшь камень.

Потом пришла женщина — специалист по глотанию.

Проверка выглядела как дегустация из очень странного ресторана 😅

Сначала лёд.
Потом йогурт.
Потом фрукты.

И в конце — финальный босс: сухой безвкусный крекер.
Тот самый, который ощущается как “галета для выживания”.

Его нужно было проглотить, чтобы подтвердить: всё работает, глотание восстановилось.

Глоталось в целом нормально. Но аппетита всё равно не было вообще.

Самое странное чувство: в обычной жизни он привык — каждые 6 часов хочется есть, нормальную порцию.
А тут — порция размером с ладошку, и ощущение, что уже переел.

Врачи радовались его еде больше, чем мы.

После операций на животе врачей интересовало не “как настроение”. И даже не “как сон”. Потому что им нужно было понять главное: кишечник “запустился” или нет.

Их интересовало одно:

— Он пукает?!

Причём это спрашивали все подряд.
Хирурги, медсёстры… ощущение, что это был главный KPI отделения 😅

И в какой-то момент Сергей абсолютно серьёзно меня спрашивает:

— А какой ответ правильный?
Потому что если надо — я могу пукать.
А если надо что-то большее… я могу и что-то большее.

Я в этот момент просто сидела и думала:
ну всё. Мой Сергей на месте. 

Пневмония отступила. Но лёгкие ещё долго работали плохо. Сергей дышал часто, но неглубоко. Глубокий вдох казался невозможным. 

Воздуха хватало просто лежать. Но стоило сделать что-то “обычное” — например, поесть — и дыхание сбивалось. Ложка йогурта — и как будто уже не хватает воздуха.

Лёгкие нужно было разрабатывать. Нам выдали два дыхательных тренажёра: один на выдох, второй на вдох.

И мы тренировались по несколько раз в день. Я ставила цели. Сергей упирался и “добивал”. Ему казалось, что он делает плохо. Что раньше мог сильнее. Что сейчас тело будто чужое. Но шаг за шагом мы дошли до результата, после которого врачи сказали: — Отлично. Снимаем кислород.

И это была огромная победа. Потому что кислородная трубка мешает всему: спать, разговаривать, просто жить.

В больнице очень многое держится на мелочах. Например, салфетки для обтирания тела. Они всегда были тёплые — их приносили из специального горячего шкафа. И это не “холодная влажная тряпка”. А реально тёпленькое. Иногда даже… приятно.

А потом настал день, когда нужно было проверить швы на голове. Вся голова была в сукровице, корках. Корки нужно было размочить, чтобы врачи вообще смогли увидеть швы. 

И нам принесли тёплую влажную шапочку — чтобы распарить всё это.

Сергей сидел в ней весь день и сказал, что выглядит как мухомор.
 

Потом уточнил:

— Нет. Я выгляжу как волк из “Красной шапочки”… которому дали пизды 😄

На девятый день после аварии пришла команда физиотерапевтов. И вот тут я не поверила своим глазам. Швы ещё не сняты. Причём швы были не нитками, а железными скобами. Самый длинный шов на животе — около 30 скоб. А они уже поднимали его. Выдали ему специальные штаны, и Сергей ходил по отделению реанимации.

И я смотрела и думала: как вообще возможно, что человек после такого уже идёт?

Иногда меня до сих пор поражает, как быстро всё менялось. В первый–второй день, когда Сергей пришёл в себя, чтобы посадить его на мобильный туалет, нужен был гидравлический кран и две медсестры. А уже через пару дней он стоял и ходил сам. Представляете?

От состояния “я не могу двигаться” до “я почти автономен” прошло три-четыре дня. Это был прогресс, который невозможно представить даже в самых смелых мыслях.

Каждый день приносил маленькие победы. И почти каждая победа была связана с тем, что убирали очередную “медицинскую штуку”.

Одна из самых значимых — снятие катетера и мочеприёмника. Катетер стоял из-за сильного отёка.
 

Сергей уже хотел ходить в туалет сам, и мы периодически звали уролога: “когда можно снять?”

И вот однажды она пришла, посмотрела и сказала:

— Вроде всё выглядит хорошо.

А потом попросила:

— Можно я сфотографирую? Хочу показать коллегам из урологии.

А меж тем уролог - симпатичная молодая девушка азиатской внешности. Для многих мужчин - героиня влажных грез. И тут такая девушка сама просит сделать dick pic. Сергей согласился 😅

И я только представила ленту этой бедной девушки в телефоне… и “воспоминания года”, которые автоматически делает iPhone.

После консилиума катетер сняли.

И это была не маленькая победа. Это была огромная победа. Потому что это поднимает настроение. Повышает качество жизни. И главное — приближает к выписке. А этого хотелось больше всего.

Дальше встал главный вопрос: что делать дальше и как нам возвращаться домой в Канаду.

Потому что дома у нас страховка. А в Штатах у нас не было вообще никакой. 

Маленькая ремарка: врачи это знали. Я сказала об этом сразу, как прилетела. И самое важное — отношение не изменилось ни на грамм. Никто не стал “хуже”, холоднее или формальнее. Наоборот — все старались помочь.

Наша задача была простая по смыслу и сложная по реальности: после реанимации перевезти Сергея в Канаду и продолжать лечение уже дома.

И этим занимались все: соцработники, координаторы, медсёстры.

Проблема была не в документах. Проблема была в рисках. Самое большое опасение — тромбоз глубоких вен. Поэтому перелёт сначала не хотели.

А ехать наземным транспортом… это больше трех суток в пути. Машина, автобус, поезд — без врача, без контроля, без возможности быстро помочь.

И нам прямо говорили: это не рекомендовано.

29 декабря к нам зашёл общий хирург и сказал:

— Готовьтесь остаться здесь, в Ричмонде, ещё на 2–3 месяца. Мы будем вас наблюдать.

Но команда работала до конца. 30-го пришло заключение от физиотерапевтов.
Их было двое. Они сказали:
ограничений по транспортировке нет — Сергей ходит, состояние стабильное, инфраструктура доступная: везде лифты, везде безбарьерная среда.

Нейрохирург тоже не запретил: шея хорошо зафиксирована — винты + воротник, всё держится.

Оставалось одно: риск тромбов.

И здесь важно понимать одну вещь: в Штатах не выписывают “на авось”. Если есть хоть минимальная угроза — транспортировку просто не разрешат. Это решает отдельная комиссия.

Но в нашем случае, видимо, всё действительно пошло в правильную сторону. Нам выдали препараты для крови, чтобы максимально снизить риск тромбов. И 30 декабря сказали слова, которые  мы ждали:

— Хорошие новости. Вы можете лететь домой.

В тот же день мы взяли билеты.
Потому что когда тебе говорят “можно домой”… ты не думаешь. Ты просто действуешь.

Когда нас выписывали в Канаду, нам выдали всё. Все медицинские отчеты. иВсе диски со снимками, сканами, обследованиями — всё, что делали за время лечения.

И знаете, какой была выписка?

892 страницы.

Почти тысяча страниц нашей истории.
В бумагах.
В цифрах.
В диагнозах.
В решениях врачей.

И это был тот момент, когда я поняла, насколько огромный путь мы прошли.

31 декабря мы встали в 4 утра.

Такси.
Аэропорт.
Два коротких перелёта:

Ричмонд → Нью-Йорк (примерно полтора часа)
Нью-Йорк → Галифакс (примерно час десять)

И в 4 вечера мы были дома. Я поехала за собаками. Они были просто несказанно счастливы. Как будто тоже понимали:
Новый год мы всё-таки встретим вместе.

в 23:45 31-го декабря мы уже спали.

И только в полночь нас разбудили фейерверки.

Собаки  прибежали с балкона… и забрались к нам на кровать.

И вот так мы встретили Новый год.

Без праздничного стола.
Без планов.
Без “как положено”.

Зато вместе.

Но прилететь домой — это ещё не значит “всё”. Чтобы Сергея приняли в систему здравоохранения Канады, нужно было пройти через Emergency Room — приёмное отделение скорой помощи. Нужно было “встать на учёт”. Попасть в систему. Начать наблюдение уже по канадским правилам.

И этим мы занялись в новом году.

Потому что наша история не закончилась.
Она просто перешла в новую главу.

Они соединили первые три позвонка — C1–C3. Теперь это единая конструкция. Пластины. Винты. Навсегда.

А какие ограничения это накладывает? Он не сможет голову сильно наклонять?

Потому что дома у нас страховка. А в Штатах у нас не было вообще никакой. 

Так и что теперь? Вам счёт за лечение пришлют в Канаду?

И известно ли что-нибудь о самом ДТП? Что там случилось-то?

StratoLifter @ 22.01.26  

 

Они соединили первые три позвонка — C1–C3. Теперь это единая конструкция. Пластины. Винты. Навсегда.

А какие ограничения это накладывает? Он не сможет голову сильно наклонять?

 

В принципе повороты головой ограничены влево право верх низ. 

К этому добавляется ограничение на занятия различными активностями, что честно говоря очень сильно бьет по привычному нам стилю жизни.

А на ближайшее время нужно постараться полностью исключить риск воздействия перегрузки на шею.

К этому добавляется ограничение на занятия различными активностями

Пожизненные ограничения?

StratoLifter @ 22.01.26 

Пожизненные ограничения?

К сожалению да.

А в баню, например, сходить, или просто в горячую ванну? Не начнёт там всё воспаляться вокруг этих имплантантов?