Катаю как хочу, рейкбек получу

В особенности же петербургский взгляд на денежные вопросы успокоительно действовал на Степана Аркадьича.
Бартнянский, проживающий по крайней мере пятьдесят тысяч по тому образу жизни, который он вел, сказал ему
об этом вчера замечательное слово.

Перед обедом, разговорившись, Степан Аркадьич сказал Бартнянскому:
- Ты, кажется, близок с Мордвинским: ты мне можешь оказать услугу, скажи ему, пожалуйста, за меня словечко.
Есть место, которое я бы хотел занять. Членом агентства...
- Ну, я все равно не запомню... Только что тебе за охота в эти железнодорожные дела с жидами?.. Как хочешь,
все-таки гадость!

Степан Аркадьич не сказал ему что это было живое дело, Бартнянский бы не понял этого.
- Деньги нужны, жить нечем.
- Живешь же?
- Живу, но долги.
- Что ты? Много? - с соболезнованием сказал Бартнянский.
- Очень много, тысяч двадцать.
Бартнянский весело расхохотался.
- О, счастливый человек! - сказал он. - У меня полтора миллиона и ничего нет, и, как видишь, жить еще можно!

И Степан Аркадьич не на одних словах, а на деле видел справедливость этого. У Живахова было триста тысяч долгу
и ни копейки за душой, и он жил же, да еще как! Графа Кривцова давно уже все отпели, а он содержал двух. Петровский прожил пять миллионов и жил все точно так же и даже заведовал финансами и получал двадцать тысяч жалованья.

Степан Аркадьич покраснел при упоминании о Болгаринове, потому что он в этот же день утром
был у еврея Болгаринова, и визит этот оставил в нем неприятное воспоминание. Степан Аркадьич
твердо знал, что дело, которому он хотел служить, было новое, живое и честное дело, но нынче утром,
когда Болгаринов, очевидно нарочно, заставил его два часа дожидаться с другими просителями
в приемной, ему вдруг стало неловко.

То ли ему было неловко, что он, потомок Рюрика, князь Облонский, ждал два часа в приемной у жида,
или то, что в первый раз в жизни он не следовал примеру предков, служа правительству,
а выступал на новое поприще, но ему было очень неловко. В эти два часа ожидания у Болгаринова
Степан Аркадьич, бойко прохаживаясь по приемной, расправляя бакенбарды, вступая в разговор с другими
просителями и придумывая каламбур, который он скажет о том, как он у жида дожидался, старательно
скрывал от других и даже от себя испытываемое чувство.

Но ему во се это время было неловко и досадно, он сам не знал отчего: оттого ли, что ничего не выходило
из каламбура: "было дело до жида, и я дожидался", или от чего-нибудь другого. Когда же, наконец, Болгаринов
с чрезвычайною учтивостью принял его, очевидно торжествуя его унижением, и почти отказал ему,
Степан Аркадьич поторопился как можно скорее забыть это. И, теперь только вспомнив, покраснел.