• Лев Лосев

    Железо, трава



    Во травы наросло-то, пока я спал!

    Вон куда отогнали, пока я пригрелся, –

    пахнет тёплым мазутом от растресканных шпал,

    и не видно в бурьяне ни стрелки, ни рельса.

    Что же делать впросонках? Хватить ерша,

    смеси мертвой воды и воды из дурного копытца?

    В тупике эволюции паровоз не свистит, и ржа

    продолжает ползти, пыль продолжает копиться.

    Только чу! – покачнулось чугунной цепи звено,

    хрустнув грязным стеклом, чем-то ржавым звякнув железно,

    сотрясая депо, что-то вылезло из него,

    огляделось вокруг и, подумав, обратно залезло.
  • Рита Бальмина

    Там, где снег на ветках месяцами

    В безлунном гипнотическом мерцаньи,

    Где волки воем, а собаки лаем,

    «Заре» или «отбою» подпевали,

    Где вспоминали имена и отчества

    Для протокола, –

    Меня учили одиночеству

    Семья и школа.
  • Егор Мирный

    кафель



    он ударился головой об ванну, поскользнувшись на мокром кафеле,

    и на ясном лице его образовалась прореха –

    Ева шепчет Адаму, глядя на мёртвое тело Авеля:

    «я не помню этого человека».

    и целует, целует в глаза спящего Каина,

    который вдруг просыпается на лоне природы

    в грозовой темноте, где божественные мелькания

    светлячков, а большего не происходит,

    потому что Бог захлопывает книжку и ложится спать,

    двери захлопывает и ложится спать около

    маленького Адама, которому завтра рано вставать.

    Адам в глубоком бреду, обжигаясь, трогает

    крестик, проступающий на груди, «я не знаю этих людей», –

    жарко бормочет он, и платье венчальное

    вспыхивает на Еве. Каин пытается ходить по воде,

    у него почти получается.
  • Владимир Ветров

    Пустырь



    1.



    Открытая местность.

    Далеко до местечек тенистых.

    Штатный пустырь не впервые, видимо, умирает.

    Воспринимая погибель его

    душой фаталиста,

    отмечаю, что он

    ближе к истокам рая,

    нежели я – тот, который постигнуть мог бы

    нимб маяка, цвет папоротника или секрет Тунгусский...

    Ну, а постиг какие-то школьные догмы.

    Это о них тянет сказать «по-русски».

    Впрочем, меня можно зачислить и в ясли –

    по адекватности к возрасту, к часовому кварцу...

    Я подзабыл, что над каждым – свой личный ястреб.

    Кружит узлами, пока не начнёт снижаться.

    .............................................



    Видишь, пустырь, как за рамки выходят глаголы?

    Вряд ли. Слабеет. На нём начинают стройку,

    т.е. продолжат; уж было когда-то боли

    невпроворот, – и от свай, и от «матов» стольких,

    что хватило б на две войны...

    Серость развалин

    выше порою стада пятиэтажек.

    Знать, архитектор – штампованный пастырь окраин

    с «брежневским стажем»...

    Есть поголовье домов, будет и ящур.

    Шутка – не шутка, а сроки красноречивы;

    будет агрессия жёлтых огней,

    смердящих

    в суетном жилмассиве.



    Что успокоить могло бы? – Запах ванили, хвои,

    взгляд на поверхность Байкала, Вега в колодце...

    Осенью сердце смирял завесою дымовою

    с помощью армии листьев, нуждающихся в полководце.

    .............................................



    Крепнет усталость в объятиях родины местной.

    Днём нелегко предугадывать рок, не легче и ночью;

    спросишь Богов – ответят, дозируя честность:

    мол, скоро пойдёт твой корабль по реке молочной

    справа – налево. Некстати пророчат запад...

    Сумрачный берег свой – около сердца, возле...

    Без пересмешниц, жеманно сходящих с трапа,

    о которых всегда сожалеешь после.



    2.



    В книге Весны образую свои пробелы

    я на «полях». Тридцать шестая встреча.

    Но, холодея, не станешь героем её новеллы...

    Я и не смог, хотя этот миф не развенчан.



    Что ж, исчезаю. Меня провожает небо,

    как провожало, быть может, Алонсо Кихано,

    питая отцовские чувства и нечто,

    меняющее изнанку

    и планы.
  • Михаил Анищенко

    Я воду ношу…

    Я воду ношу, раздвигая сугробы.
    Мне воду носить все трудней и трудней.
    Но, как бы ни стало и ни было что бы,
    Я буду носить её милой моей.
    Река холоднее небесного одра.
    Я прорубь рублю от зари до зари.
    Бери, моя радость, хрустальные вёдра,
    Хрусти леденцами, стирай и вари.
    Уйду от сугроба, дойду до сугроба,
    Три раза позволю себе покурить.
    Я воду ношу – до порога, до гроба,
    А дальше не знаю, кто будет носить.
    А дальше – вот в том-то и смертная мука,
    Увижу ли, как ты одна в январе,
    Стоишь над рекой, как любовь и разлука,
    Забыв, что вода замерзает в ведре…
    Но это еще не теперь, и дорога
    Протоптана мною в снегу и во мгле…
    И смотрит Господь удивленно и строго
    И знает, зачем я живу на Земле.
  • Анастасия Кинаш

    АВТОРСКОЕ ПРАВО

    1.
    Если ты не придёшь,
    Мне придётся поставить точку,
    Уложиться в абзац,
    Безобразно скомкать финал.
    Мол, пошла за него,
    Родила сыновей и дочку,
    И однажды зимой проскользнула змеёй в подвал.
    Чтобы там умереть, обнимая коленки крепко,
    Россыпь горьких таблеток пригоршней отправив в рот...
    Если ты не придёшь,
    Я сломаюсь, сомнусь, как ветка.
    Просто глупый шаблон,
    Бесполезный сюжетный ход.

    2.
    Если ты не умрёшь,
    Мне придётся уехать, выйти,
    Из сюжета исчезнуть,
    Выскользнуть из страны.
    Так случилось, пойми,
    Мы попали в каскад событий,
    Для которых все наши выборы не важны.
    Третий план для других,
    Нам достались такие роли,
    Где, страдай не страдай,
    А заставят играть всерьёз.
    Я совсем не хочу,
    Чтобы ты, онемев от боли,
    Затихала во тьме, как заразный бродяга-пёс.
    Но иначе нельзя.
    Мы должны пересилить чувства.
    Мы должны обратить,
    Переделать себя в чужих.
    Если ты не умрёшь, на бумаге, на деле,
    Устно.
    Мне придётся писать историю за двоих.

    3.
    Если кто-то прочтёт эту книгу, водя по строчкам
    Белым пальцем своим, едва слышно шепча слова.
    Ясным утром в трамвае,
    В кровати январской ночью,
    На спине в старом парке,
    Где пахнет дождём трава...
    То запомните впредь
    Как молитву «отец небесный»,
    И несите с собой до конца своего пути.
    Самый страшный недуг человека – есть дар словесный,
    От болезни такой человека нельзя спасти.
    Можно жаться в приёмной, слезами стуча о кафель,
    Можно жалобно выть, припадая к кресту всю ночь.
    Но когда в человека врастает живой писатель,
    То такие лекарства не могут ему помочь.
    Ему нужно теперь никогда ни за что не спорить
    С тихим голосом, что говорит ему «сотвори».
    Если кто-то прочтёт эту книгу, мои герои
    Никогда не умрут,
    Никогда не уснут внутри.

    4.
    Если есть редактура, коррекция этих текстов,
    То не стоит, наверное, этот роман белить.
    Мы так сильно боимся за слог своего контекста,
    Что теряем в волнении смысла живую нить.
    Я не знаю, кто ты, мой редактор с холодным взглядом.
    Я не знаю, кто ты, мой писатель.
    Но даже так
    Я идти не хочу за влекущим словесным рядом,
    Безголосо шагать в неизведанный книжный мрак.
    Даже если каркас этой книги уже составлен,
    И персона моя рождена, чтобы здесь пропасть
    В глупой позе,
    От старости,
    В чреве квартирной спальни,
    Не изведав таких эмоций, как злость и страсть.
    Если есть редактура, то пусть в предпоследней сноске,
    Мелким шрифтом, почти что точками на листе
    Кто-то лучший напишет:
    «Все наши тела – обноски.
    Человечья душа на бумажном живёт кресте».
  • Автор темы
    Александр Бубнов

    СЫНУ

    Откроются новые двери, выйдут новые сроки,
    ты посмотришь на мир немного более зряче,
    ты подрастёшь и как-то прочтёшь эти строки,
    читаемые тобой и сейчас, но иначе.

    Ты засыпаешь, а чистота твоего сна
    уже выпорхнула из тесной коляски
    и тихо играет, танцует, удивлена
    светлому дню, пению птиц и своей же пляске.

    Даже костыляющая в поисках парочка забулдыг,
    попадая в особую зону с тобою в центре,
    умеряет свой мат, ты возвращаешь их
    в человечность секунды на две-три,

    больше не можешь пока, а я удивляюсь мигу
    ощущения наших песочных общих часов:
    моя полутуповатая уткнутость в книгу
    пересыпается в твой простовоздушный сон.

2 человека читают эту тему (2 гостя):